Константин Васильев - русский ...

Константин Васильев - русский поэт из ярославского Борисоглеба... "...Его нет уже почти 20 лет, а память жива, и значимость его творчества полнее осознана нами, чем в прошлом веке. Васильев был поэтом, не приросшим к земле, хотя и не порвавшим с ней связь. Недавно был юбилей Рубцова, и это заставило задуматься о том, как фатально беспощадна была к поэтам русская провинция в советские времена. Так было и с Васильевым. Но, к счастью, в его судьбе были и 90-е годы (пусть он далеко не все в них полюбил) - время творческой зрелости и попыток вложить силы в важное дело. Воспроизведу давнюю свою статью о нем, начала века. Эпоха и смысл Жизнь и творческие свершения Константина Васильева пришлись на время исторических переломов. Ему был явлен мир катастроф и испытаний. Можно сказать и так, что находившие на его юную душу смятения и тревоги и весь трагедийный излом поэзии Васильева 70-х, первой половины 80-х оказались неким предвестием этих мятежей и бедствий, взлетов и падений духа, которыми отмечен конец ХХ века. Жизнь в провинции сглаживала масштаб и смазывала характер сиюминутных общественных, социально-политических передряг, но она зато позволяла охватить происходящее более общим взором и извлечь из событийной путаницы выводы глобального порядка. Тем более что именно к таким максимальным обобщениям всегда и стремился Васильев как поэт-романтик. Они были для него самым естественным, самым органичным способом восприятия происходящего. Бывало, придешь к нему с очередными злобами дня, с разговорами о прогрессе и реакции, об актуальных литературе и политике, полный насущного пафоса минуты – и он даже с полной готовностью разделит с тобой эти свежие смятения, и поддержит тебя в надежде на лучшее и в неприятии сил зла и распада - но тут же ты видишь и то, что где-то душой он витает в иных сферах, то ли выше, то ли ниже этой кажущейся насущности момента, и сама злоба дня становится не такой уж острой в его светелке или беседке под сенью деревьев, рядом с куполами и башнями Борисоглебского монастыря. Само постоянство обитания в этом тихом углу вселенной делало его скорее созерцателем, чем участником драм и бурь; и казалось почти невозможным, чтобы Васильев активно участвовал в какой-то общественной борьбе, выступал на митингах, участвовал в шествиях, агитировал на выборах… Ты возвращался потом, расставшись с Васильевым, к этой жизни, а он оставался сам с собой. Собственно, даже и его работа в редакции «Очарованного странника» здесь мало что изменила. Он и в Ярославль приезжал - по делам редакции или на писательское собрание – каким-то отстраненным от трепета текущей минуты. Такая не суетная позиция сама по себе не делает человека мудрее, но она позволяет надежнее охранить душу от мусора эпохи, обойтись без опрометчиво-поверхностных реакций на факты жизни, которые доставляла пресса или приносила молва. Он смотрел на мир иначе. То были обобщения не рассудочного свойства, а некие интуиции о природе мироздания, о сущности исторического, о характере народной души и месте личности в мироздании. Васильев прислушивался, всматривался, ловил атмосферические флюиды, поддавался каким-то властным эманациям эпохи. Былая льдина советской цивилизации на глазах таяла, ломалась по краям и погружалась в бездну вод, сами же воды содержали в себе и начало животворящее, и начало смертоносное. Но более всего происходящее напоминало Васильеву брожение каких-то иррациональных и самодовлеющих сил хаоса, мощно претендовавших на власть над душой поэта. Именно бредовое начало тогдашней жизни наиболее осязательно ощущалось им в череде событий и в характере процессов. Сказать по правде, в такой интуиции было немало истинного; и это особенно хорошо понимаешь, возвращаясь к прошлому сейчас и бросая на него ретроспективно-обобщающий взгляд. Конечно, в конце 80-х годов и в годы 90-е проявляли себя и творческие, строительные начала и силы. Конечно, в стране тогда было немало попыток изменить мир к лучшему и встать наперекор исторической судьбе, дать отпор тотальному распаду. Но совершенно ясно, что попытки такого рода мало что изменили в принципе и в основном оказались безуспешными. Россия продолжала погружаться в темные недра небытия, и выход ее из советского обморока сопровождался явственными признаками развивающейся агонии. Слишком сильными, смертельными оказались яды ХХ века, народная душа не смогла оправиться от случившегося самоотравления. Мы и теперь пожинаем плоды когдатошнего посева, хотя гламурная эпоха нулевых годов косметически раскрасила за счет нефтедолларов многое из того, на что иначе было бы смотреть уже невмоготу. 90-е годы были в этом отношении откровеннее, они мало что умели скрыть и в этом смысле позволяли произвести по своему поводу более определенные суждения. Что же оставалось поэту в этом суровом и печальном мире? На этот вопрос каждый отвечал по-своему. Можно сказать, что ответы эти были, как правило, по крайней мере искренними и внушены они были уже не требованиями политеса, не социальным заказом властей и режима (как в советские годы), а личной страстью и личной волей поэта. Даже замшелые совписы-«соцреалисты», владевшие, казалось, только банальными формами сугубо анонимной, заданных извне поэтики и дидактики, иной раз находили в те времена в себе личный пафос и давали живые (хотя не всегда, скажем прямо, адекватные, чаще всего истерические, с приметами напряга и форсажа) впечатления. Отражение симптоматики эпохи. Стремление каким-то способом дистанцироваться от нее. Поиск каких-то ценностных опор… Это волновало в те времена лучших поэтов, в том числе и в ярославских пределах. Васильев не исключение. В его стихах отчетливо ощущается это искание общих смыслов, оснований, точки отсчета, или, по крайней мере, чего-то такого, за что можно ухватиться, что может поддержать, помешать падению, низвержению в воронку хаоса. Васильев имел мало иллюзий. Часто и вовсе их не имел. Он чувствовал слабость того, что можно назвать почвой. Казалось бы, он жил не в искусственно-фантомной космополитической столице, а на земле, посреди холмов и равнин исконного русского края. Но веры в эту «землю», в исконную силу местной традиции, в животворность обычая и предания у него мы не найдем. Доверия к той общности, которой иной раз охотно дают обязывающее имя народа, он также не испытывал. Васильев - поэт тревоги и нерва, чуждый упованиям и грезам, свободный от мифов земли и братства. У него были основания и для скепсиса, и для печали, и для отчаяния. Поэтому мы можем и должны, пожалуй, поискать другие опоры, которые позволяли ему жить и выживать. Здесь нужен был бы предметный анализ его стихов, важны конкретные свидетельства и признания. Пока же я просто укажу на три очевидных «кита», три строительных элемента смысла в поэзии Васильева. Это - литература, прежде всего – поэты с их опытом судьбы и их творческим порывом, их трагическим выбором и стойким смотрением в глаза небытию. Это – небеса, звезды, скрижали бытия, основы сущего, иногда получавшие и более определенное выражение в интуиции Абсолюта, в молитве, обращенной к Богу (хотя проблема слышимости всегда существовала для Васильева и, признавая даже факт существования некоей высшей реальности, он не был уверен в возможности контакта и тем менее стремился передать ее неуловимые очертанья). И это – люди из его близкого окружения. Не люди как масса, общность, а конкретные живые лица, разные, сложные, противоречивые, с которыми Васильев был связан судьбой и жизнью, по неволе и по воле, дружил, любил, судил и рядил… Многим из них он посвящал свои стихи: одно, два или несколько… Но такие посвящения лишь наружный знак той общительности, того стремления к диалогу, к пониманию, которые являются сущностными чертами его личности, стимулами к творческому акту". Литературный критик, журналист, редактор, историк культуры, эссеист, краевед Евгений Ермолин

Пост опубликован: 12.01.2021 21:51:00
Количество просмотров: 252